Я всегда с интересом и даже с азартом читаю в ЖЖ Гали Гордеевой записи, где она приводит две-три цитаты из классики, а иногда и больше, прокладывая между ними неожиданные и всегда наводящие на размышления смысловые нити. И я решил здесь немного поэпигонствовать.

 Петрушка ("Мертвые души")
"Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и значит".

 Акакий Акакиевич ("Шинель)"
Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его.

И того, и другого не привлекает и даже пугает чтение. Их завораживают сами буквы, живущие какой-то своей, особой жизнью. Что же это значит? Не отражается ли здесь в зеркале смеха отношение Гоголя к слову как к чему-то магическому и сакральному?
Впрочем, почти наверняка проницательные люди заметили это намного раньше меня.

Это было в первой половине 70-х годов, точнее не помню. Вот время года помню - ранняя осень. Мой научный руководитель в МГУ, тогда уже бывший, но оставшийся моим учителем на всю жизнь, незабвенный В.Н.Турбин, пригласил меня поехать с ним в Узбекистан. Хорошо помню главное свое впечатление от той поездки. Меня поразило, насколько тонкой, слабой пленкой на узбекской земле был настырно лезший в глаза отовсюду советский строй, вся эта российская державность. Помню, и в Самарканде, и в Бухаре, и в Хиве на зданиях многочисленнных, облицованных небесно-голубой керамической плиткой мечетей - конечно, не действующих и переоборудованных под что попало - висели кумачовые коммунистические плакаты. Выглядели они на этих стенах чудовищно неуместно, дико диссонируя с сияющей голубизной восточных храмов. И казалось: стоит только содрать нелепые плакаты, как с ними вместе сгинет коммунистическое наваждение и все вернется в какой-нибудь 16-й или 18-й век, в дороссийскую Среднюю Азию. Таким мне и показался Узбекистан - минаретом, на который нами, чужеземцами, налеплены чужеземные красные плакаты.
Помню еще, как после той поездки я говорил Владимиру Николаевичу, что противоестественно существование государства, в пределах которого находятся могилы Канта и Тамерлана (я был в Самарканде на его могиле). А В.Н. отвечал мне в том духе, что, может быть, в этом-то и заключается наша уникальность, но я с ним не согласился.
Никакого распада СССР я ни тогда, ни позже и отдаленно не предугадывал, скорее мне казалось, что это очень, очень надолго, как какая-нибудь древнеегипетская династия. Но и остро пережитое в ту поездку ощущение искусственности соития столь разных миров в одном государственном пространстве так меня и не покидало.
Сколько воды утекло с тех пор, как изменился мир...
И вот, открыв сегодня газету "Известия", я вдруг натолкнулся на текст, который поразил меня. Не могу точно сказать, чем. Может быть, тем, насколько он совпал с моими давними узбекскими впечатлениями. И еще, может быть, какой-то умудренной, всепонимающей интонацией, с которой рассказывает о сумерках "старшего брата" незнакомый мне писатель, узбекский и русский одновременно, вот что удивительно.
Не знаю, как прочтется этот текст другими, но - милости прошу:

http://www.izvestia.ru/comment/article3124104/

Два стихотворения. Написаны одним размером. Разница -  в один год. Оба стихотворения - политические. Оба обращены к друзьям. Одно адресовано  узникам, другое посвящено тому, кто заключил их в темницу.
 Я не пытался склеить из двух стихотворений одно. Я сделал что-то вроде параллельного монтажа, говоря языком кино.    По-моему, странные получились вещи. Но пусть желающие судят сами.

…Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

 

…Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

…Текла в изгнаньe жизнь моя,

Влачил я с милыми разлуку,

Но он мне царственную руку

Простер - и с вами снова я.

…Несчастью верная сестра,

Надежда в мрачном подземелье

Разбудит бодрость и веселье,

Придет желанная пора.

…О нет, хоть юность в нем кипит,

Но не жесток в нем дух державный:

Тому, кого карает явно,

Он втайне милости творит.

…Любовь и дружество до вас

Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы

Доходит мой свободный глас.

…Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами.

…Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут - и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

 

…Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу.


1827-1828

 

 

Так вышло, что эту Пасху я встречал в кардиоцентре. Время обеда. Иду в столовую. Симпатичная и при этом успевшая где-то прилично хлебнуть раздатчица улыбается в служебном окошке. Кто-то, получив у нее тарелку рыбного супчика, спрашивает: "А кулич?" - "Какой кулич? Откуда?" - "Ну как, церковь-то у вас тут есть?" - " А как же, есть... На первом этаже. Но там сегодня выходной!"
И правда, праздник - так праздник! Для всех!..

Сегодня видел в торговом центре над одним из павильонов броскую надпись:
"МАТРАСЫ ПОСЛЕДНЕГО ПОКОЛЕНИЯ".
Ну что ж, спи спокойно, последнее поколение...
Пусть матрасы тебе будут пухом.

Умер мой университетский друг. Мы знали друг друга почти полвека.
Почему-то в голове все время прокручиваются строки недописанного стихотворения Пушкина. Там начало и продолжение, по-моему,  не совсем сходятся. Вот начало я и увидел как-то по-новому, отдельно от продолжения. Стихи эти все знают.

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит -
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить... И глядь - как раз - умрем.

Если кого-то заинтересует освещение событий вокруг памятника эстонской стороной, то вот ссылка:  http://rus.postimees.ee/
Открывается она через раз, но получить информацию при желании можно.

Долго думал: писать - не писать. Все-таки напишу.
Недавно известного всему миру человека, публичного политика, - не пьяного, не хулигана, не дебошира, безоружного, - который просто проходил среди бела дня по улице (да, к месту несанкционированного шествия, - но всего лишь проходил по улице, никак не нарушая этим порядка), схватила милиция, запихнула в автозак и увезла. Я имею в виду, ясное дело, Каспарова и "Марш несогласных". Это сюжет.
Первое эхо. Максим Соколов в известинской рубрике с обычной своей глумливостью обыграл то обстоятельство, что Каспаров при задержании произнес три короткие фразы по-английски. Привел их. Самого журналиста там, как говорится, рядом не стояло, так что за полноту и точность информации ручаться никак нельзя, но, с другой стороны, не выдумал же он, надо полагать, эти слова.
Второе эхо. Мой старинный приятель Леша Блехер, великий мастер возбуждения общественности, поместил в своем ЖЖ выписку из колонки Соколова. Поступило больше сорока откликов - народ Лешу любит, и правильно делает.
При этом почти всеми обсуждалось только одно - даже не смысл слов Каспарова, а то, почему слова были сказаны по-английски. ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ НЕ ПРИВЛЕКЛО НИКАКОГО ВНИМАНИЯ. Комментировали так, будто речь идет о какой-нибудь рутинной пресс-конференции, а не о заталкивании мирного гражданина в "воронок". Зато выводы из нескольких слов, сказанных по-английски, делались далеко идущие: о том, что тут "обдуманный ход", о "целевой аудитории" задержанного, о том, что он "не вписался в российский культурный контекст", "выиграл в глазах Запада, но уничтожил себя внутри России" и т.п. Робкие попытки возразить пресекались жесткими характеристиками обсуждаемого персонажа - "идиот", "холоп и подлец" и прочее в том же духе.
По-моему, иначе как коллективным умопомрачением такую прихотливость восприятия, такую избирательность внимания назвать трудно.
Правда, в одном комментарии суть события все же была упомянута: оно названо там "постановкой".
Постановщик (и заодно исполнитель главной роли) - по всей видимости, сам Каспаров, милиция - это возглавляемая им труппа актеров, "воронок" - декорации, ОМОН, от которого некоторым гражданам крепко перепало, - билетеры, а сами эти и остальные собравшиеся граждане - просто театральная публика. Если же по ходу постановки кого-то из публики невзначай прихватили в автозак или треснули резиновой дубинкой, так это, можно сказать, унтер-офицерская вдова, по давней российской традиции, в очередной раз сама себя высекла.
Свой комментарий я хотел было адресовать участникам обсуждения, но потом подумал - бессмысленно, не услышат.
Для ясности: мне лично Каспаров давно уже стал несимпатичен, но еще меньше симпатичны мне полицейский произвол, а также нежелание его замечать и готовность оказывать ему поддержку - молчаливую или говорливую.

Один из моих любимых авторов - Михаил Щербаков. То, что он делает в искусстве, требует, я убежден, вдумчивого отношения, углубленного и неспешного осмысления. Это, так сказать, ритмическое требование, которое диктуется самим его творчеством, как к нему ни относись. В другом режиме говорить о Щербакове можно, конечно, но толку будет мало. И вот моя добрая знакомая прислала мне ссылку на ЖЖ с вопросом, не хочу ли я присоединиться к некоему обсуждению. Предмет обсуждения - место Щербакова в современной поэзии.
Заинтересовался, почитал. Тему предложил глубоко уважаемый мной человек, откликнулись люди далеко не глупые (во всяком случае, и они тоже). А на меня повеяло от всего этого каким-то ужасом. Попытаюсь объяснить, почему.
Ну, скажем так. Текст всегда вписывается в контекст, включается в какие-то правила игры. И как бы он ни был хорош, а несозвучные правила игры способны его обессмыслить, опошлить. Именно это, по-моему, и произошло в описываемом случае. Текст здесь - суждения о Щербакове, контекст - та площадка, на которой они высказывались.
Обсуждения в интернете устроены так, что любой волен входить в любую дверь без стука и не здороваясь. Тут можно встревать в любую дискуссию и с порога выносить свою резолюцию. Здесь не ткется нить разговора, не поддерживается общая беседа. Здесь, как в клипе, правит бал монтажная нарезка. Эта изначальная, природная бесцеремонность и фамильярность интернет-дискуссий не всегда бросается в глаза, скажу больше - может быть, она и не всегда плоха. Но и не всегда хороша, это уж точно. Возникает несусветный жанровый разнобой между тем, что обсуждается, и самим способом обсуждения. Культурные люди говорят вполне культурные вещи, причем искренне, заинтересованно, - а получаются не то пересуды на лавочке, не то трамвайная склока, что-то в этом роде.
Не хочу никого обвинять. Если бы я встрял в это обсуждение, то смотрелся бы точно так же, как другие, только подбросил бы своего хворосту в тот же костер. Так что дело не в лицах, а в том, как они сочетаются. Хотя многим это нравится. Значит, они воспринимают это как-то иначе, раз участвуют.
Мораль? Очень хорошо понимаю, почему Щербаков - принципиальный противник интернет-дискуссий, в том числе и тех, что затрагивают его творчество. Вот и все.

Прочитал книгу Льва Лосева о Бродском, вышедшую в серии ЖЗЛ. Лосев дружил с Бродским более 30 лет - и вот взялся написать биографию умершего друга. В этих обстоятельствах велико было искушение невольно сбиться на тему "Я и Бродский" или "Бродский и я", тем более, что оба - поэты, а значит, так или иначе, соперники. В общем, здесь очень легко было проявить пристрастия и очень трудно - сохранить беспристрастность летописца. Лосев сумел это сделать потрясающе.
Когда читаешь книгу, все время чувствуешь в ней две параллельные линии. Одна - ответственность пишущего перед умершим другом, постоянный невысказанный вопрос: а как к этому отнесся бы он? И другая - ответственность перед будущим временем, обязывающая бережно восстановить весь жизненный путь ушедшего человека. Говоря словами Бахтина, тут соединение "романа" и "эпоса". На первый взгляд, бал правит "эпос": книга строго летописна, подчеркнуто академична. Но в самой ее внешней бесстрастности угадывается сила сдерживаемых чувств, выплеск которых был бы неуместен, потому что противоречил бы взятой автором на себя миссии. "Роман" растворен в "эпосе", но он придает всему повествованию необычайную напряженность.
Книга Лосева - значительный литературный факт, но, пожалуй, прежде всего она впечатляет как редкий по силе и благородству человеческий поступок. Поэтому она вызывает безоговорочное доверие к автору. Это вовсе не означает согласия со всем, что пишет Лосев, но это означает, что его книга может дать читателю гораздо больше, чем некую сумму сведений и наблюдений. Она - из разряда книг, обогащающих наш жизненный, а не только читательский опыт. Если, конечно, прочитать ее так, как посчастливилось мне.